Н. Клюев. Избранные стихотворения | Библиотека и фонотека Воздушного Замка – читать или скачать

Роза Мира и новое религиозное сознание

Поиск по всем сайтам портала

Библиотека и фонотека

Воздушного Замка

Н. Клюев. Избранные стихотворения

Автор: 
Категория Переклички: 

                        НИКОЛАЙ КЛЮЕВ

 

                  Избранные стихотворения



«Мы любим только то, чему названья нет…»

«Я говорил тебе о Боге…»

«Я был в духе в день воскресный…»

«Горние звезды как росы…»

Обидин плач

Голос из народа

«Я был прекрасен и крылат…»

«Есть на свете край обширный…»

Лес

«Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор…»

«Прохожу ночной деревней…»

«Мне сказали, что ты умерла…»

Поволжский сказ

«Радость видеть первый стог…»

«Пашни буры, межи зелены…»

«Обозвал тишину глухоманью…»

«Есть горькая супесь, глухой чернозем…»

Белая Индия

«О ели, родимые ели…»

Спас

 

Из цикла «Поэту Сергею Есенину

           «Изба – святилище земли…»

           «Елушка-сестрица…»

 

Застольный Сказ

Сказ Грядущий

«В избе гармоника: «Накинув плащ с гитарой…»

«Древний новгородский ветер…»

«Придет караван с шафраном…»

«Деревня – сон бревенчатый, дубленый…»

 

Из цикла «О чем шумят седые кедры»

            «Недоуменно не кори…»

            «Под пятьдесят пьянее розы…»



 
 


Мы любим только то, чему названья нет,
Что, как полунамек, загадочностью мучит:
Отлеты журавлей, в природе ряд примет
Того, что прозревать неведомое учит.

Немолчный жизни звон, как в лабиринте стен,
В пустыне наших душ бездомным эхом бродит;
А время, как корабль под плеск попутных пен,
Плывет и берегов желанных не находит.

И обращаем мы глаза свои с тоской
К Минувшего Земле – не видя стран грядущих…
В старинных зеркалах живет красавиц рой,
Но смерти виден лик в их омутах зовущих.

1907





Я говорил тебе о Боге,
Непостижимое вещал,
И об украшенном чертоге
С тобою вместе тосковал.

 

Я тосковал о райских кринах,
О берегах иной земли,
Где в светло дремлющих заливах
Блуждают сонно корабли.

 

Плывут преставленные души
В незатемненный далью путь,
К Материку желанной суши
От бурных странствий отдохнуть.

 

С тобой впервые разгадали
Мы очертанья кораблей,
В тумане сумеречной дали,
За гранью слившихся морей.

 

И стали чутки к откровенью
Незримо веющих сирен,
Всегда готовы к выступленью
Из Лабиринта бренных стен.

 

Но иногда мы чуем оба
Ошибки чувства и ума:
О, неужель за дверью гроба
Нас ждут неволя и тюрьма?

 

Всё так же будет вихрь попутный
Крутить метельные снега,
Синеть чертою недоступной
Вдали родные берега?

 

Свирелью плачущей сирены
Томить пугливые сердца,
И океан лохмотья пены
Швырять на камни без конца?

 

1908

 

 

 

 

 

 

                             Я был в духе в день воскресный

                                             Апокалипсис, гл. 1, 10

 

Я был в духе в день воскресный,
Осененный высотой,
Просветленно-бестелесный
И младенчески простой.

 

Видел ратей колесницы,
Судный жертвенник и крест,
Указующей десницы
Путеводно-млечный перст.

 

Источая кровь и пламень,
Шестикрыл и многолик,
С начертаньем белый камень
Мне вручил Архистратиг.

 

И сказал: «Венчайся белым
Твердокаменным венцом,
Будь убог и темен телом,
Светел духом и лицом.

 

И другому талисману
Не вверяйся никогда –
Я пасти не перестану
С высоты свои стада.

 

На крылах кроваво-дымных
Облечу подлунный храм,
И из пепла тел невинных
Жизнь лазурную создам».

 

Верен ангела глаголу,
Вдохновившему меня,
Я сошел к земному долу,
Полон звуков и огня.

 

 

 

 

 

 

Горние звезды как росы.

Кто там в небесном лугу

Точит лазурные косы,

Гнет за дугою дугу?

 

Месяц, как лилия, нежен,

Тонок, как профиль лица.

Мир неоглядно безбрежен.

Высь глубока без конца.

 

Слава нетленному чуду,

Перлам, украсившим свод,

Скоро к голодному люду

Пламенный вестник придет.

 

К зрячим нещадно суровый,

Милостив к падшим в ночи,

Горе кующим оковы,

Взявшим от царства ключи.

 

Будьте ж душой непреклонны

Все, кому свет не погас,

Ткут золотые хитоны

Звездные руки для вас.

 

1908

 

 

 

 

 

 

     Обидин плач

 

В красовитый летний праздничек,

На раскат-широкой улице,

Будет гульное гуляньице –

Пир – мирское столованьице.

Как у девушек-согревушек

Будут поднизи плетеные,

Сарафаны золоченые,

У дородных добрых молодцов,

Мигачей и залихватчиков,

Перелетных зорких кречетов,

Будут шапки с кистью до уха,

Опояски соловецкие,

Из семи шелков плетеные.

Только я, млада, на гульбище

Выйду в старо-старом рубище,

Нищим лыком опоясана…

Сгомонятся красны девушки,

Белолицые согревушки, –

Как от торопа повального

Отшатятся на сторонушку.

Парни ражие, удалые

За куветы встанут талые,

Притулятся на завалины

Старики, ребята малые –

Диво-дивное увидючи,

Промежду себя толкуючи:

«Чья здесь ведьма захудалая

Ходит, в землю носом клюючи?

Уж не горе ли голодное,

Лихо злое, подколодное,

Забежало частой рощею.

Корбой темною, дремучею,

Через лягу – грязь топучую,

Во селенье домовитое,

На гулянье круговитое?

У нас время недогуляно,

Зелено вино недопито,

Девицы недоцелованы,

Молодцы недолюбованы,

Сладки пряники не съедены,

Серебрушки недоменяны…»

 

Тут я голосом, как молотом,

Выбью звоны колокольные:

«Не дарите меня золотом,

Только слухайте, крещеные:

Мне не спалось ночкой синею

Перед Спасовой заутреней.

Вышла к озеру по инею,

По росе медвяной, утренней.

Стала озеро выспрашивать,

Оно стало мне рассказывать

Тайну тихую поддонную

Про святую Русь крещеную.

От озерной прибауточки,

Водяной потайной басенки,

Понабережье насупилось,

Пеной-саваном окуталось.

Тучка сизая проплакала –

Зернью горькою прокапала,

Рыба в заводях повытухла,

На лугах трава повызябла…

 

Я поведаю на гульбище

Праздничанам-залихватчикам,

Что мне виделось в озерышке,

Во глуби на самом донышке.

Из конца в конец я видела

Поле грозное, убойное,

Костяками унавожено.

Как на полюшке кровавоём

Головами мосты мощены,

Из телес реки пропущены,

Близ сердечушка с ружья паля,

О бока пуля пролятыва,

Над глазами искры сыплются…

Оттого в заветный праздничек

На широкое гуляньице

Выйду я, млада, непутною,

Встану вотдаль немогутною,

Как кручинная кручинушка,

Та пугливая осинушка,

Что шумит-поет по осени

Песню жалкую свирельную,

Ронит листья – слезы желтые

На могилу безымянную».

 

1908, 1919

 

 

 

 

 

 

  Голос из народа

Вы – отгул глухой, гремучей,

Обессилевшей волны,

Мы – предутренние тучи,

Зори росные весны.

 

Ваши помыслы – ненастье,

Дрожь и тени вечеров,

Наши – мерное согласье

Тяжких времени шагов.

 

Прозревается лишь в книге

Вами мудрости конец, –

В каждом облике и миге

Наш взыскующий Отец.

 

Ласка Матери-природы

Вас забвеньем не дарит, –

Чародейны наши воды

И огонь многоочит.

 

За слиянье нет поруки,

Перевал скалист и крут,

Но бесплодно ваши стуки

В лабиринте не замрут.

 

Мы, как рек подземных струи,

К вам незримо притечем

И в безбрежном поцелуе

Души братские сольем.

 

1910

 

 

 

 

 

 

Я был прекрасен и крылат

В богоотеческом жилище,

И райских кринов аромат

Мне был усладою и пищей.

 

Блаженной родины лишен

И человеком ставший ныне,

Люблю я сосен перезвон

Молитвословящий пустыне.

 

Лишь одного недостает

Душе в подветренной юдоли, –

Чтоб нив просторы, лоно вод

Не оглашались стоном боли,

 

Чтоб не стремил на брата брат

Враждою вспыхнувшие взгляды,

И ширь полей, как вертоград,

Цвела для мира и отрады.

 

И чтоб похитить человек

Венец Создателя не тщился,

За то, отверженный навек,

Я песнокрылия лишился.

 

1911

 

 

 

 

 

 

Есть на свете край обширный,

Где растут сосна да ель,

Неисследный и пустынный, –

Русской скорби колыбель.

 

В этом крае тьмы и горя

Есть забытая тюрьма,

Как скала на глади моря,

Неподвижна и нема.

 

За оградою высокой

Из гранитных серых плит,

Пташкой пленной, одинокой

В башне девушка сидит.

 

Злой кручиною объята,

Всё томится, воли ждет,

От рассвета до заката,

День за днем, за годом год.

 

Но крепки дверей запоры,

Недоступно-страшен свод,

Сказки дикого простора

В каземат не донесет.

 

Только ветер перепевный

Шепчет ей издалека:

«Не томись, моя царевна,

Радость светлая близка.

 

За чертой зари туманной,

В ослепительной броне,

Мчится витязь долгожданный

На вспененном скакуне».

 

1911

 

 

 

 

 

 

                 Лес

 

Как сладостный орган, десницею небесной

Ты вызван из земли, чтоб бури утишать,

Живым дарить покой, жильцам могилы тесной

Несбыточные сны дыханьем навевать.

 

Твоих зеленых волн прибой тысячеустный,

Под сводами души рождает смутный звон,

Как будто моряку, тоскующий и грустный,

С родимых берегов доносится поклон.

 

Как будто в зыбях хвой рыдают серафимы,

И тяжки вздохи их и гул скорбящих крыл,

О том, что Саваоф броней неуязвимой

От хищности людской тебя не оградил.

 

1912

 

 

 

 

 

 

Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор,

Из-за быстрых рек, из-за дальних гор,

Чтоб у ног твоих, витязь-схимнище,

Подышать лесной древней силищей!

 

Ты прости, отец, сына нищего,

Песню-золото расточившего,

Не кудрявичем под гуслярный звон

В зелен терем твой постучался он!

 

Богатырь душой, певник розмыслом,

Раздружился я с древним обликом,

Променял парчу на сермяжину,

Кудри-вихори на плешь-лысину.

 

Поклонюсь тебе, государь, душой –

Укажи тропу в зелен терем свой!

Там, двенадцать в ряд, братовья сидят –

Самоцветней зорь боевой наряд…

 

Расскажу я им, баснослов-баян,

Что в родных степях поредел туман,

Что сокрылися гады, филины,

Супротивники пересилены,

 

Что крещеный люд на завалинах

Словно вешний цвет на прогалинах…

Ах, не в руку сон! Седовласый бор

Чуда-терема сторожит затвор:

На седых щеках слезовая смоль,

Меж бровей-трущоб вещей думы боль.

 

1912

 

 

 

 

 

 

Прохожу ночной деревней,

В темных избах нет огня,

Явью сказочною, древней

Потянуло на меня.

 

В настоящем разуверясь,

Стародавних полон сил,

Распахнул я лихо ферязь,

Шапку-соболь заломил.

 

Свистнул, хлопнул у дороги

В удалецкую ладонь,

И, как вихорь, звонконогий

Подо мною взвился конь.

 

Прискакал. Дубровным зверем

Конь храпит, копытом бьет, –

Предо мной узорный терем,

Нет дозора у ворот.

 

Привязал гнедого к тыну;

Будет лихо али прок,

Пояс шелковый закину

На точеный шеломок.

 

Скрипнет крашеная ставня…

«Что, разлапушка, – не спишь?

Неспроста повесу-парня

Знают Кама и Иртыш!

 

Наши хаживали струги

До Хвалынщины подчас, –

Не иссякнут у подруги

Бирюза и канифас…»

 

Прояснилися избенки,

Речка в утреннем дыму.

Гусли-морок, всхлипнув звонко,

Искрой канули во тьму.

 

Но в душе, как хмель, струится

Вещих звуков серебро –

Отлетевшей жаро-птицы

Самоцветное перо.

 

1912

 

 

 

 

 

 

Мне сказали, что ты умерла

Заодно с золотым листопадом

И теперь, лучезарно светла,

Правишь горним, неведомым градом.

 

Я нездешним забыться готов,

Ты всегда баснословной казалась,

И багрянцем осенних листов

Не однажды со мной любовалась.

 

Говорят, что не стало тебя,

Но любви иссякаемы ль струи:

Разве зори – не ласка твоя,

И лучи – не твои поцелуи?

 

1913

 

 

 

 

 

 

 Поволжский сказ

 

Собиралися в ночнину,

Становились в тесный круг.

«Кто старшой, кому по чину

Повести за стругом струг?

 

Есть Иванко Шестипалый,

Васька Красный, Кудеяр,

Зауголыш, Рямза, Чалый

И Размыкушка-гусляр.

 

Стать негоже Кудеяру,

Рямзе с Васькой-яруном!»

Порешили: быть гусляру

Струговодом-большаком!

 

Он доселе тешил братов,

Не застаивал ветрил,

Сызрань, Астрахань, Саратов

В небо полымем пустил.

 

В епанчу, поверх кольчуги,

Оболок Размыка стан

И повел лихие струги

На слободку – Еруслан.

 

Плыли долго аль коротко,

Обогнули Жигули,

Еруслановой слободки

Не видали – не нашли.

 

Закручинились орлята:

Наважденье чем избыть?

Отступною данью-платой

Волге гусли подарить…

 

Воротилися в станища,

Что ни струг, то сирота,

Буруны разъели днища,

Червоточина – борта.

 

Объявилась горечь в браге.

Привелось, хоть тяжело,

Понести лихой ватаге

Черносошное тягло.

 

И доселе по Поволжью

Живы слухи: в ледоход

Самогуды звучной дрожью

Оглашают глуби вод.

 

Кто проведает – учует

Половодный, вещий сказ,

Тот навеки зажалкует,

Не сведет с пучины глаз.

 

Для того туман поречий,

Стружный парус, гул валов –

Перекатный рокот сечи,

Удалой повольный зов.

 

Дрожь осоки – шепот жаркий,

Огневая вспышка струй –

Зарноокой полонянки

Приворотный поцелуй.

 

1913

 

 

 

 

 

 

Радость видеть первый стог,

Первый сноп с родной полоски,

Есть отжиночный пирог

На меже, в тени березки,

 

Знать, что небо ввечеру

Над избой затеплит свечки,

Лики ангелов в бору

Отразят лесные речки.

 

Счастье первое дитя

Усыплять в скрипучей зыбке,

Темной памятью летя

В край, где песни и улыбки.

 

Уповать, что мир потерь

Канет в сумерки безвестья,

Что, как путник, стукнет в дверь

Ангел с ветвью благовестья.

 

1913

 

 

 

 

 

 

Пашни буры, межи зелены,

Спит за елями закат,

Камней мшистые расщелины

Влагу вешнюю таят.

 

Хороша лесная родина:

Глушь да поймища кругом!..

Прослезилася смородина,

Травный слушая псалом.

 

И не чую больше тела я,

Сердце – всхожее зерно…

Прилетайте, птицы белые,

Клюйте ярое пшено!

 

Льются сумерки прозрачные,

Кроют дали, изб коньки,

И березки – свечи брачные –

Теплят листьев огоньки.

 

1914

 

 

 

 

 

 

Обозвал тишину глухоманью,

Надругался над белым «молчи»,

У креста простодушною данью

Не поставил сладимой свечи.

 

В хвойный ладан дохнул папиросой

И плевком незабудку обжег.

Зарябило слезинками плесо,

Сединою заиндевел мох.

 

Светлый отрок – лесное молчанье,

Помолясь на заплаканный крест,

Закатилось в глухое скитанье

До святых, незапятнанных мест.

 

Заломила черемуха руки,

К норке путает след горностай…

Сын железа и каменной скуки

Попирает берестяный рай.

 

Между 1914 и 1916

 

 

 

 

 

 

Есть горькая супесь, глухой чернозем,

Смиренная глина и щебень с песком,

Окунья земля, травяная медынь

И пегая охра, жилица пустынь.

 

Меж тучных, глухих и скудельных земель

Есть Матерь-земля, бытия колыбель.

Ей пестун Судьба, вертоградарь же Бог,

И в сумерках жизни к ней нету дорог.

 

Лишь дочь ее, Нива, в часы бороньбы,

Как свиток, являет глаголы Судьбы, –

Читает их пахарь, с ним некто Другой,

Кто правит огнем и мужицкой душой.

 

Мы внуки земли и огню родичи,

Нам радостны зори и пламя свечи,

Язвит нас железо, одежд чернота, –

И в памяти нашей лишь радуг цвета.

 

В кручине по крыльям пригожих лицом

Мы «соколом ясным» и «павой» зовем.

Узнайте же ныне: на кровле конек

Есть знак молчаливый, что путь наш далек.

 

Изба – колесница, колеса – углы,

Слетят серафимы из облачной мглы,

И Русь избяная – несметный обоз! –

Вспарит на распутья взывающих гроз…

 

Смятутся народы, иссякнут моря,

Но будет шелками расшита заря, –

То девушки наши, в поминок векам,

Расстелют ширинки по райским лугам.

 

1916

 

 

 

 

 

 

        Белая Индия

На дне всех миров, океанов и гор
Хоронится сказка – алмазный узор,
Земли талисман, что Всевышний носил
И в Глуби Глубин, наклонясь, обронил.
За ладанкой павий летал Гавриил
И тьмы громокрылых взыскующих сил, –
Обшарили адский кромешный сундук
И в Смерть открывали убийственный люк,
У Времени-скряги искали в часах,
У Месяца в ухе, у Солнца в зубах;
Увы! Схоронился – в нигде – талисман,
Как Господа сердце – немолчный таран!..

Земля – Саваофовых брашен кроха,
Где люди ютятся средь терний и мха,
Нашла потеряшку и в косу вплела,
И стало Безвестное – Жизнью Села.

Земная морщина – пригорков мозоли,
За потною пашней – дубленое поле,
За полем лесок, словно зубья гребней, –
Запуталась тучка меж рябых ветвей,
И небо – Микулов бороздчатый глаз
Смежает ресницы – потемочный сказ;
Реснитчатый пух на деревню ползет –
Загадок и тайн золотой приворот.
Повыйди в потемки из хмарой избы –
И вступишь в поморье Господней губы,
Увидишь Предвечность – коровой она
Уснула в пучине, не ведая дна.
Там ветер молочный поет петухом,
И Жалость мирская маячит конем,
У Жалости в гриве овечий ночлег,
Куриная пристань и отдых телег:
Сократ и Будда, Зороастр и Толстой,
Как жилы, стучатся в тележный покой.
Впусти их раздумьем – и въявь обретешь
Ковригу Вселенной и Месячный Нож –
Нарушай ломтей, и Мирская душа
Из мякиша выйдет, крылами шурша.
Таинственный ужин разделите вы,
Лишь Смерти не кличьте – печальной вдовы…

В потемки деревня – Христова брада,
Я в ней заблудиться готов навсегда,
В живом чернолесье костер разложить
И дикое сердце, как угря, варить,
Плясать на углях и себя по кускам
Зарыть под золою в поминок векам,
Чтоб Ястребу-духу досталась мета –
Как перепел алый, Христовы уста!
В них тридцать три зуба – жемчужных горы,
Язык – вертоград, железа же – юры,
Где слюнные лоси, с крестом меж рогов,
Пасутся по взгорьям иссопных лугов…

Ночная деревня – преддверие Уст…
Горбатый овин и ощеренный куст
Насельников чудных, как струны, полны…
Свершатся ль, Господь, огнепальные сны!
И морем сермяжным, к печным берегам
Грома-корабли приведет ли Адам,
Чтоб лапоть мозольный, чумазый горшок
Востеплили очи – живой огонек,
И бабка Маланья, всем ранам сестра,
Повышла бы в поле ясней серебра
Навстречу Престолам, Началам, Властям,
Взывающим солнцам и трубным мирам!..

О, ладанка Божья – вселенский рычаг,
Тебя повернет не железный Варяг,
Не сводня-перо, не сова-звездочет –
Пяту золотую повыглядел кот,
Колдунья-печурка, на матице сук!..
К ушам прикормить бы зиждительный Звук,
Что вяжет, как нитью, слезинку с луной
И скрип колыбели – с пучиной морской,
Возжечь бы ладони – две павьих звезды,
И Звук зачерпнуть, как пригоршню воды,
В трепещущий гром, как в стерляжий садок,
Уста окунуть и причастьем молок
Насытиться всласть, миллионы веков
Губы не срывая от звездных ковшов!..

На дне всех миров, океанов и гор
Цветет, как душа, адамантовый бор, –
Дорога к нему с Соловков на Тибет,
Чрез сердце избы, где кончается свет,
Где бабкина пряжа – пришельцу веха:
Нырни в веретенце, и нитка-леха
Тебя поведет в Золотую Орду,
Где Ангелы варят из радуг еду, –
То вещих раздумий и слов пастухи,
Они за таганом слагают стихи,
И путнику в уши, как в овчий загон,
Сгоняют отары – волхвующий звон.
Но мимо тропа, до кудельной спицы,
Где в край «Невозвратное» скачут гонцы,
Чтоб юность догнать, душегубную бровь…
Нам к бору незримому посох – любовь,
Да смертная свечка, что пахарь в перстах
Держал пред кончиной, – в ней сладостный страх
Низринуться в смоль, адамантовый гул…
Я первенец Киса, свирельный Саул,
Искал пегоухих отцовских ослиц
И царство нашел многоценней златниц:
Оно за печуркой, под рябым горшком,
Столетия мерит хрустальным сверчком

 

1916

 

 

 

 

 

 

О ели, родимые ели,

Раздумий и ран колыбели,

Пир брачный и памятник мой,

На вашей коре отпечатки,

 

От губ моих жизней зачатки,

Стихов недомысленный рой.

Вы грели меня и питали

И клятвой великой связали –

 

Любить Тишину-Богомать.

Я верен лесному обету,

Баюкаю сердце: не сетуй,

Что жизнь как болотная гать,

 

Что умерли юность и мама,

И ветер расхлябанной рамой,

Как гроб забивают, стучит,

Что скуден заплаканный ужин,

 

И стих мой под бурей простужен,

Как осенью листья ракит, –

В нем сизо-багряные жилки

Запекшейся крови, – подпилки

 

И критик ее не сотрут.

Пусть давят томов Гималаи –

Ракиты рыдают о рае,

Где вечен листвы изумруд.

 

Пусть стол мой и лавка-кривуша –

Умершего дерева души –

Не видят ни гостя, ни чаш, –

Об Индии в русской светелке,

 

Где все разноверья и толки

Поет, как струна, карандаш.

Там юных вселенных зачатки –

Лобзаний моих отпечатки –

 

Предстанут, как сонмы богов.

И ели, пресвитеры-ели,

В волхвующей хвойной купели

Омоют громовых сынов.

 

Между 1916 и 1918

 

 

 

 

 

 

      Спас

Я родился в вертепе,
В овчем теплом хлеву,
Помню синие степи
И ягнячью молву.

По отцу-древоделу
Я грущу посейчас.
Часто в горенке белой
Посещал кто-то нас, –


Гость крылатый, безвестный,
Непостижный уму, –

Здравствуй, тятенька крестный, –
Лепетал я ему.

Гасли годы, всё реже
Чаровала волшба,
Под лесной гул и скрежет
Сиротела изба.

Стали цепче тревоги,
Нестерпимее страх,
Дьявол злой тонконогий
Объявился в лесах.

Он списал на холстину
Ель, кремли облаков;
И познал я кончину
Громных отрочьих снов.

Лес, как призрак, заплавал,
Умер агнчий закат,
И увел меня дьявол
В смрадный, каменный ад.

Там газеты-блудницы,
Души книг, души струн…
Где ты, гость светлолицый,
Крестный мой
Гамаюн?

Взвыли грешные тени:
Он бумажный, он наш…
Но прозрел я ступени
В Божий певчий шалаш.

Вновь молюсь я, как ране,
Тишине избяной,
И к шестку и к лохани
Припадаю щекой:

О, простите, примите
В рай запечный меня!
Вяжут алые нити
Зори
– дщери огня.

Древодельные стружки
Точат ладанный сок,
И мурлычет в хлевушке
Гамаюнов рожок.


1916-1918




 

 

 

              ИЗ ЦИКЛА

«ПОЭТУ СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ»

 

 

 

Изба – святилище земли,

С запечной тайною и раем;

По духу росной конопли

Мы сокровенное узнаем.

 

На грядке веников ряды

Душа берез зеленоустых…

От звезд до луковой гряды

Всё в вещем шепоте и хрустах.

 

Земля, как старище-рыбак,

Сплетает облачные сети,

Чтоб уловить загробный мрак

Глухонемых тысячелетий.

 

Провижу я: как в верше сом,

Заплещет мгла в мужицкой длани, –

Золотобревный, Отчий дом

Засолнцевеет на поляне.

 

Пшеничный колос-исполин

Двор осенит целящей тенью…

Не ты ль, мой брат, жених и сын,

Укажешь путь к преображенью?

 

В твоих глазах дымок от хат,

Глубинный сон речного ила,

Рязанский маковый закат –

Твои певучие чернила.

 

Изба – питательница слов –

Тебя взрастила не напрасно:

Для русских сел и городов

Ты станешь Радуницей красной.

 

Так не забудь запечный рай,

Где хорошо любить и плакать!

Тебе на путь, на вечный май

Сплетаю стих – матерый лапоть.

 

 

 

 

 

                      У тебя, государь, новое ожерельице

 

                      Слова убийц св. Димитрия-царевича

 

Елушка-сестрица
Верба-голубица,
Я пришел до вас:

Белый цвет Сережа,

С Китоврасом схожий,

Разлюбил мой сказ!

 

Он пришелец дальний,

Серафим опальный,

Руки-свитки крыл.

Как к причастью звоны,

Мамины иконы,

Я его любил.

 

И в дали предвечной,

Светлый, трехвенечный,

Мной провиден он.

Пусть я некрасивый,

Хворый и плешивый,

Но душа как сон.

 

Сон живой, павлиний,

Где перловый иней

Запушил окно,

Где в углу, за печью,

Чародейной речью

Шепчется Оно.

 

Дух ли это Славы,

Город златоглавый,

Савана ли плеск?

Только шире, шире

Белизна Псалтыри –

Нестерпимый блеск.

 

Тяжко, светик, тяжко!

Вся в крови рубашка…

Где ты, Углич мой?..

Жертва Годунова,

Я в глуши еловой

Восприму покой.

 

Буду в хвойной митре,

Убиенный Митрий,

Почивать, забыт…

Грянет час вселенский,

И собор Успенский

Сказку приютит.

 

1917

 

 

 

 

 

 

  Застольный Сказ

Как у нас ли на Святой Руси
Городища с пригородками,
Красны села со приселками,
Белы лебеди с лебедками,
Добры молодцы с красотками.
Как молодушки всё ай –
да
не замай,
Старичищам только пару поддавай.
Наша банища от Камы до Оки,
Горы с долами
тесовые полки,
Ковш узорчатый
озерышко Ильмень:
Святогору сладко париться не лень!
 
Ой вы, други, гости званые,
Сапожки на вас сафьянные,
Становой кафтан
индийская парча,
Речь орлиная смела и горяча,
Сердце-кречет рвется в поймища степей
Утиц бить да долгоносых журавлей,
Все вы бровью в соликамского бобра,
Русской совестью светлее серебра.
Изреките ж песнослову-мужику,
Где дорога к скоморошью теремку,
Где тропиночка в боярский зелен сад,

Там под вишеньем зарыт волшебный клад

Ключ от песни всеславянской и родной,
Что томит меня дремучею тоской…
Аль взаправду успокоился Садко,
Князь татарский с полонянкой далеко,
Призакрыл их след, как саваном, ковыль,
Источили самогуды ржа да пыль,
И не выйдет к нам царевна в жемчугах,
С речью пряничной на маковых губах?
 
Ой вы, други –
белы соколы,
Лихо есть, да бродит около,

Ключ от песни недалеконько зарыт –
В сердце жаркое пусть каждый постучит:
Если в сердце золотой щемящий звон,
То царевна шлет вам солнечный поклон;
Если ж в жарком плещут весла-якоря,
То Садко наш тешит водного царя.
Русь нетленна, и погостские кресты

Только вехи на дороге красоты!
Сердце, сердце, русской удали жилье,
На тебя ли ворог точит лезвие,
Цепь кандальную на кречета кует,
Чтоб не пело ты, как воды в ледоход,
Чтобы верба за иконой не цвела,
Не гудели на Руси колокола,
И под благовест медовый в вешний день
Не приснилось тебе озеро Ильмень,
Не вздыхало б ты от жаркой глубины:
Где вы, вещие Бояновы сыны?


1917



 

 

 

      Сказ Грядущий

Кабы молодцу узорчатый кафтан,
На сапожки с красной опушью сафьян,
На порты бы мухояровый камлот –

Дивовался бы на доброго народ.
Старики бы помянули старину,
Бабки
девичью, зеленую весну,
Мужики бы мне-ка воздали поклон:
Дескать, в руку был крестьянский дивный сон,
Будто белая престольная Москва
Не опальная кручинная вдова…
В тихом Угличе поют колокола,
Слышны клекоты победного орла:
Быть Руси в златоузорчатой парче,
Как пред образом заутренней свече!
Чтобы девичья умильная краса
Не топталась, как на травушке роса,
Чтоб румяны были зори-куличи,
Сытны варева в муравчатой печи,
Чтоб родная черносошная изба
Возглашала бы, как бранная труба:
Солетайтесь, белы кречеты, на пир,
На честное рукобитие да мир!
Буй-Тур Всеволод и Темный Василько,
С самогудами Чурило и Садко,
Александр Златокольчужный, Невский страж,
И Микулушка
кормилец верный наш,
Радонежские Ослябя, Пересвет,

Стяги светлые столетий и побед!
Не забыты вы народной глубиной,
Ваши облики схоронены избой,
Смольным бором, голубым березняком,
Призакрыты алым девичьим платком!..
Тише, Волга, Днепр Перунов, не гуди,

Наших батырей до срока не буди!


1917

 

 

 

 

 

 

В избе гармоника: «Накинув плащ с гитарой…»

А ставень дедовский провидяще грустит:

Где Сирии – красный гость, Вольга с Мемелфой старой,

Божниц рублевский сон, и бархат ал и рыт?

 

«Откуля, доброхот?» – «С Владимира-Залесска…»

– «Сгорим, о братия, телес не посрамим!..»

Махорочная гарь, из ситца занавеска,

И оспа полуслов: «Валета скозырим».

 

Под матицей резной (искусством позабытым)

Валеты с дамами танцуют «вальц-плезир»,

А Сирин на шестке сидит с крылом подбитым,

Щипля сусальный пух и сетуя на мир.

 

Кропилом дождевым смывается со ставней

Узорчатая быль про ярого Вольгу,

Лишь изредка в зрачках у вольницы недавней

Пропляшет царь морской и сгинет на бегу.

 

1918

 

 

 

 

 

 

Древний новгородский ветер
Пахнущий колокольной медью и дымом бурлацких костров
Таится в урочищах песен,
В дуплах межстрочных,
В дремучих потемках стихов.

Думы – олонецкие сосны
С киноварной мякотью коры,
С тульёй от шапки Ивана-царевича на макушке,
С шумом гусиного перелета,
С плеском окуньим в излуке ветвей –
Живут в моих книгах до вечной поры.
Бобры за постройкой плотины,
Куницы на слежке тетерьей,
И синие прошвы от лыж
К мироварнице – келье пустынной,
Где Ярые Очи зырянский Иисус
С радельной рубахой на грядке –
Вот мое сердце, и знанье, и путь.

В стране холмогорской, в нерпячьем снегу,
Под старым тресковым карбасом,
Нашел я поющий, берестяный след
От лаптя, что сплел Ломоносов:
Горящую пятку змея стерегла,
Последье ж орлы-рыбогоны,
И пять кашалотов в поморье перстов
Познанья Скалу сторожили.

Я пламенем мозга змею прикормил,
Орлов – песнокрылою мыслью,
Пяти кашалотам дал зренье и слух,
Чутье с осязаньем и вкусом, –
Разверзлась пучина, к Познанья Скале
Лазоревый мост обнажая.
Кто раз заглянул в ягеля моих глаз,
В полесье ресниц и межбровья,
Тот видел чертог, где берестяный Спас
Лобзает шафранного Браму,
Где бабья слезинка, созвездием став,
В Медину ведет караваны,
И солнце Таити – суропный калач
Почило на пудожском блюде.

Запечную сказку, тресковую рябь,
Луну в толоконном лукошке,
У парня в серьге талисманный Памир,
В лучине – кометное пламя,
Тюрбан Магомета в старушьем чепце,
Карнак в черемисской божнице –
Всё ведает сердце, и глаз-изумруд
В зеленые неводы ловит.
Улов непомерный на строчек шесты
Развесила пестунья-память:
Зубатку с кораллом, с дельфином треску,
Архангельский говор с халдейским,
И вышла поэма – ферганский базар
Под сенью карельских погостов.
Пиджачный читатель скупает товар,
Амбары рассудка бездонны,
И звездную тайну страницей зовет,
Стихами жрецов гороскопы,
Ему невдомек, что мой глаз-изумруд –
Зеленое пастбище жизни.

1921





Придет караван с шафраном
С шелками и бирюзой
Ступая по нашим ранам,
По отмели кровяной.

И верблюжьи тяжкие пятки
Умерят древнюю боль,
Прольются снежные святки
В ночную арабскую смоль.

Сойдутся вятич в тюрбане,
Поморка в тунисской чадре,
В незакатном новом Харране,
На гор лучезарной горе.

Переломит Каин дубину
Для жертвенного костра
И затопит земную долину
Пылающая гора.

Города журавьей станицей
Взбороздят небесную грудь,
Повенец с лимонною Ниццей
Укажут отлетный путь.

И не будет песен про молот.
Про невидящий маховик,
Над Сахарою смугло-золот
Прозябнет России лик.

В шафранных зрачках караваны
С шелками и бирюзой,
И дремучи косы-платаны,
Целованные грозой.

1922





Деревня – сон бревенчатый, дубленый
Овинный город, празелень иконы,
Колядный вечер, вьюжный и каленый.
Деревня – жатва в косах и в поняве,
С волынкою о бабьей лютой славе,
С болезною кукушкою в дубраве!
Деревня – за кибиткой волчья стая –
Вот-вот настигнет, сердце разрывая,
Ощеренной метелицею лая!
Свекровь лихая – филин избяной,
Чтоб очи выклевать невестке молодой,
Деревня – саван, вытканный пургой,
Для солнца упокойник костяной.
Рученек не разомкнуть,
Ноженек не разогнуть –
Не белы снежки – мой путь!

Деревня – буря, молний наковальня,
Где молот – гром и тучи – китовальня;
Где треплют шерсть – осинника опальней,
Осинник жгуч, багров и пестр,
Ждет волчьих зим – седых невест,
С вороньим табором окрест.
Деревня – смертная пурга –
Метелит друга и врага,
Вонзив в безвестное рога.
Деревня – вепрь и сатана…
Но ронит коробом луна
На нивы комья толокна.
И сладко веет толокном
В родных полях, в краю родном,
Где жаворонок с васильком
Справляют свадьбу голубую.
В республике, как и в России,
Звенят подснежники лесные,
Венчая пчелку восковую.

Кинет воску на березку,
Запряглась луна в повозку,
Чтобы утро привезти
По румяному пути!

1932





               ИЗ ЦИКЛА
«О ЧЕМ ШУМЯТ СЕДЫЕ КЕДРЫ»




Недоуменно не кори
Что мало радио-зари
В моих стихах – бетона, гаек,
Что о мужицком хлебном рае
Я нудным оводом бубню
Иль костромским сосновым звоном!
Как перс священному огню,
Я отдал дедовским иконам
Поклон до печени земной,
Микула с мудрою сохой,
И надломил утесом шею.

Без весен и цветов коснея,
Скатилась долу голова, –
На языке плакун-трава,
В глазницах воск да росный ладан
Греховным миром не разгадан,
Я цепенел каменнокрыло
Меж поцелуем и могилой,
В разлуке с яблонною плотью.
Вдруг потянуло вешней сотью!
Не Гавриил ли с горней розой?..
Ты прыгнул с клеверного воза,
Борьбой и молодостью пьян,
В мою татарщину, в бурьян,
И молотом разбил известку, –
К губам поднес, как чашу, горстку
И солнцем напоил меня
Свежее вымени веприцы!
Воспрянули мои страницы
Ретивей дикого коня.
В них ржанье, бешеные гривы,
Дух жатвы и цветущей сливы!

Сбежала темная вода
С моих ресниц коростой льда;
Они скрежещут, злые льдины,
И, низвергаясь в котловины
Забвения, ирисы режут,
Протальники – дары апреля!..
Но ты поставил дружбы вежу
Вдали от вероломных мелей,
От мглистых призраков трясин.
Пусть тростники моих седин,
Как речку, юность окаймляют.
Плывя по розовому маю,
Причалит сердце к октябрю,
В кленовый яхонт и зарю,
И пеклеванным Гималаям
Отдаст любовь с мужицким раем,
С олонецким озерным звоном,
С плакучим ивовым поклоном,
За клеверный румяный воз,
За черноземный плеск борозд
О берега России, сказки,
Без серой заячьей опаски,
Что василек забудет стог
За пылью будней и дорог!

1930-1933





Под пятьдесят пьянее розы,
Дремотней лен, синей фиалки,
Пряней, землистей резеда.
Как будто взрыто для посева
Моим племянником веселым
Дерно у старого пруда.
Как будто в домик под бузиной
Приехала на хлябких дрожках
С погоста мама. Солнце спит
Теленком рыжим на дорожке,
И веет гроздью терпко-винной
От бухлых слизистых ракит.
Всё чудится раскат копыт
По кремню непробудных плит
От вавилонских городов…
Шмелиной цитрой меж цветов
Теленькают воспоминанья, –
Преодолел земную грань я,
Сломал у времени замок,
Похожий на засов церковный,
И новобрачною поповной
Вхожу в заветный теремок,
Где суженый, как пастушок,
Запрячет душу в кузовок, –
Чтоб пахли звезды резедой,
Стихи же – полою водой,
Плотами, буйным икрометом,
Гаданьем девичьим по сотам –
Чет, нечет, лапушка иль данник?..
Как будто юноша-племянник
Дерно у старого пруда
Веселым заступом корчует,
А сам поет, в ладони дует,
Готовя вереску и льну
Пятидесятую весну!

1930-1933