Тишина | Библиотека и фонотека Воздушного Замка – читать или скачать

Роза Мира и новое религиозное сознание

Поиск по всем сайтам портала

Библиотека и фонотека

Воздушного Замка

Тишина

Автор: 

 

Джон До

Тишина


Как всякая одарённая личность (пусть немедленно выйдет из этой комнаты тот, кто скажет, что графоман не может быть одарённым), так вот, как всякая одарённая личность, временами я испытываю такой прилив творческих сил, меня распирает такое острое желание сказать миру о чём-то важном, внезапно открывшемся мне, что с этим просто ничего нельзя поделать. Да и нужно ли душить свою Музу? Пусть себе, право, живёт. Болезненная, нескладная, плохого питания, с тёмными кругами у глаз и едва заметным дефектом речи, но ведь твоя!..

Пусть живёт. И пусть преданно шепчет тебе что-то  на ушко – ты только успевай записывать.

О чём это я?.. Ну да, как всегда, о высоком.

Итак, в один из долгих и скучных ноябрьских вечеров я сидел в своём деревенском доме и слушал тишину. Вы можете сказать – экая невидаль, слушает он тишину, каждый на такое способен. Можете даже плюнуть на пол в сердцах. Я не обижусь.

Да, слушать тишину может каждый. Но слушать вот так, чтобы вдруг до боли в коленях захотелось её запечатлеть… Тут, я думаю без всякой скромности, особый талант нужен.

В общем, как я уже сказал, результатом моего слушания и явилось это острое желание с болезненными признаками в коленях.

Я подкинул поленьев в печь, взял лист чистой бумаги, карандаш, сел поудобнее за свой стол, затем аккуратно вывел вверху листа «Тишина» и задумался…

…Через полчаса вдохновенно-сосредоточенного сидения я понял, что у меня нет ни одного нужного слова. Любое из тех, что приходили мне на ум, даже самое тихое, самое задушевное, казалось пошлым криком, грубой пощёчиной охватившему меня светлому чувству.

Озадаченный, я продолжил сосредоточенно пялиться на чистый лист бумаги, но ещё через пять минут, окончательно поняв, что я не знаю чего-то в жизни, что знать просто обязан, я сорвал с крючка пальто, шапку и шарф и устремился прочь из дома в густые деревенские сумерки.

Подвернувшийся по дороге грузовик с молоком вечерней дойки быстро домчал меня до города. Крепко сжимая в руке измятый бумажный прямоугольник, я шёл от прохожего к прохожему и спрашивал нужный мне адрес.

 Спустя сорок минут я решительно нажимал кнопку звонка, стоя у обитой дерматином двери. Решительность немедленно оставила меня, едва дверь открылась – на пороге стоял сам хозяин жилища. Величественно вложив свои руки в карманы порядком заношенного домашнего халата, он попеременно переводил недоумённый взгляд с моего испуганного лица на мятую бумажку в моей руке и затем обратно на лицо.

– Чем могу служить?.. – произнёс он неестественным для своей тщедушной фигуры, фальшивым баритоном, отчего сразу закашлялся и бросил на меня короткий раздражённый взгляд, какие обычно бросают важные люди, ненароком уличённые в каком-либо не очень благовидном поступке, на свидетелей этого самого поступка.

– Прошу меня извинить, Юлий Всеволодович…

Спохватившись и опасаясь, что дверь вот-вот захлопнется перед самым моим носом, я говорил скороговоркой, заплетая язык об имя-отчество фальшивого баритона.

– Прошу меня извинить, Юл Севлыч… Я До, Джон До из деревни Забугорной. Вы, наверное помните, вы были у нас прошлым летом с творческим выступлением… Я вам потом свою книжку подарил, а вы мне тоже свою подарили и ещё свою визитную карточку дали…

В качестве аргумента я протягивал к лицу собеседника измятый прямоугольник.

– Помню… - неохотно кивнул мой собеседник, неприятно поморщив лицо при упоминании о визитной карточке и даже не взглянув на неё. – Входите. Видимо, у вас дело срочное и важное.

Я шагнул через порог, моё сердце учащённо забилось – сейчас-то я увижу настоящий писательский кабинет, лабораторию творческой мысли! Какая, наверное, в нём особая энергетика! И воздух особенный! Конечно! Ведь это же дом выдающегося человека, настоящего прозаика! Живого классика! Лауреата!..

– Так что вас ко мне привело? – оборвал мои душевные восторги лауреат и классик, важно скрестив руки на впалой груди.

Мы так и остались стоять в просторной прихожей. Сердце сразу сбавило темп, и я вспомнил, наконец, зачем пришёл сюда.

– Прошу меня извинить, Юлий Всеволодович, но вопрос, действительно, очень важный.

Юлий Всеволодович приосанился. Каждому приятно ощущать, что в нём остро нуждаются.

– Вы не знаете, в каких словах заключается тишина?

Живой классик непонимающе вытаращил глаза и уставился на меня в немом вопросе.

– Я интересуюсь, какими словами можно запечатлеть тишину? Ведь должны быть для этого какие-то особенные слова… Вас, наверное, этому в литературном институте учили. Или, может быть, вам по причине широты вашего таланта это известно…

Лицо Юлия Всеволодовича побагровело, он замычал, плотно сжав губы, а потом начал выдавать маленькими порциями, словно паровой клапан на котле:

– У-у-у… я тут, понимаешь… ы-ы-ы… нетленку… к сроку… а он… г-г-г… тишина… ф-ф-ф… бред!.. нашёл… чем беспокоить… дрры-а-а-к…

По мере выпускания пара лицо моего собеседника постепенно приобретало нормальную окраску.

– Да нет же, это очень важно – правильно сказать о тишине!

Решимость снова вернулась ко мне.

– Ведь никто ещё толком об этом… Целый культурный пласт… Целая глыба… Какое упущение!..

Внезапно лицо Юлия Всеволодовича подобрело. Он деликатно остановил меня, мягко положив руку на плечо, а затем проворно нырнул в одну из дверей  своей квартиры и вернулся вскоре оттуда, держа в руках синий прямоугольник визитной карточки.

– Он знает. И не откладывайте, - хозяин квартиры посмотрел на висевшие на стене прихожей часы и чему-то улыбнулся, - немедленно, сегодня же!.. Он знает!

Я не успел ничего сообразить, как за моей спиной захлопнулась дверь. Я стоял в коридоре, сжимая синий клочок картона, на котором золотыми буквами было выведено: «Союз поэтов и прозаиков России, Аполлонский Константин Максимилианович, поэт». Ниже значился адрес.

Аполлонский! Вот оно что! Вот так удача! Кто же не знает знаменитого Аполлонского! И он, Аполлонский, знает то, что важно знать мне!

Я устремился по нужному мне адресу.

У меня не было часов и я совсем не обращал внимания на время… но истинности ради, следует сказать, что уже была ночь…

…Поэт был пьян. Здоровый, как медведь и гривастый, словно лев, он сграбастал моё тело в охапку, затащил меня в сильно захламлённую богато обставленную комнату, усадил на диван и протянул наполненный до половины стакан с водкой. Я вежливо поблагодарил его и отказался от предложенного угощения.

Ничуть не расстроившись, поэт выпил сам, икнул пару раз и махнул в мою сторону рукой.

– Не обращай внимания. У меня творческий запой. Это скоро пройдёт. Ты кто?

– Я графоман.

– Смело. – удивился поэт.

Я согласно кивнул.

– Понимаете, я мучаюсь вопросом правильного отражения в русской словесности образа тишины… И вот мне сказали, что вы знаете, как это нужно… можно… в общем, какими словами надо писать о тишине.

– Кто сказал?

– Вот тут… - я полез в карман за визитками, желая рассказать о своих хождениях во всех подробностях.

– Да ладно тебе, не колотись, сам знаю. Это сволочь Катальпов тебя ко мне подослал.

Я вяло попытался возразить насчёт сволочи, но Аполлонский меня остановил.

– Это для тебя он великий писатель, а для меня сволочь… хоть и друг. Ну я ему припомню, будь спокоен. Ещё поквитаемся, Юлик... Так что там у тебя?..

Я напомнил о тишине.

– Ну да, тишина… Хрен с ней, с тишиной, ты вот лучше послушай.

Поэт закатил кверху глаза, вскинул театрально правую руку и начал зычным басом…

Не созданы мы были друг для друга…

 

Я выполз из квартиры поэта Аполлонского перед самым рассветом. В голове шумело, прыгали обрывки его стихотворений, раздавались звяканье бутылки о стакан и громкие, как раскаты грома, угрозы и обещания в адрес «сволочи Юлика»…

 

За час до полудня я наконец-то переступил порог своего выстуженного и одинокого дома. Печь давно потухла и не издавала ни звука, ходики на стене сердито молчали, а на столе всё так же белел чистый лист бумаги с одним только словом на нём: «Тишина». Подойдя к столу, я долго любовался этим листком, восхищаясь совершенством и законченностью начертанного на нём, а затем взял карандаш и дополнил лист самым последним, маленьким, но таким недостающим штрихом, аккуратно выведя внизу листа:

 

«Джон До, Одинокий Ветер».