От автора. С.Булгаков. | Библиотека и фонотека Воздушного Замка – читать или скачать

Роза Мира и новое религиозное сознание

Поиск по всем сайтам портала

Библиотека и фонотека

Воздушного Замка

От автора. С.Булгаков.

Категория: 
С.Н. Булгаков. Свет невечерний.
оглавление        следующая страница

ПАМЯТИ ОТШЕДШИХ:

отца моего, г. Ливен протоиерея, о. Николая Васильевича Булгакова и матери моей Александры Косминичны урожд. Азбукиной

С ЧУВСТВОМ ДУХОВНОЙ ВЕРНОСТИ
ПОСВЯЩАЕТСЯ

 

 

ОТ АВТОРА

В этом "собранье пестрых глав"[1] мне хотелось выявить в философствовании или воплотить в умозрении религиозные созерцания, связанные с жизнью в Православии. Такая задача хотя и подавляет непомерностью, но и овладевает душой с неотступностью. И подобный замысел не ограничивается литературой, им предполагается и творческий акт духовной жизни: книга, но уже и не книга, не только книга! Лишь краем души касаемся мы жизни Церкви, отягченные грехом, затемненные "психологизмом", но даже и из таких касаний почерпаем силу, которая живит и оплодотворяет творчество. В свете религиозного опыта, как ни скудна его мера, зрится и оценивается "мир сей" с его тревогами и вопрошаниями.

 

Господи! Путь наш меж камней и терний,
Путь наш во мраке. Ты, Свет Невечерний,

Нас осияй!

(А. С. Хомяков. Вечерняя песня[2])

 

Скудно взыскуется и слабо брезжит в душе этот свет через темное облако греха и смятенности, труден путь чрез современность к Православию и обратно. Однако от всякой ли можно освободиться трудности и должно освобождаться? Сколь ни страстно жажду я великой простоты, белого ее луча, но отрицаюсь столь же лживого, самообманного упрощения, этого бегства от духовной судьбы, от своего исторического креста. И лишь как искатель религиозного единства жизни, взыскуемого, но не обретенного, выступаю я в этой книге. Пусть духовное существо современности изъязвлено проблемами и источено сомнениями, но и в ее сердце не оскудевает вера, светит надежда. И мнится, что в мучительной сложности этой таится своя религиозная возможность, дана особая задача, свойственная историческому возрасту, и вся наша проблематика с ее предчувствиями и предвестиями есть тень, отбрасываемая Грядущим[3]. Осознать себя со своей исторической плотью в Православии и чрез Православие, постигнуть его вековечную истину чрез призму современности, а эту последнюю увидать в его свете — такова жгучая, неустранимая потребность, которая ощутилась явно с 19 века, и чем дальше, тем становится острее[4].

Руководящие идеи этого философствования объединяются не в "системе", но в некоторой сизигии[5], органической сочлененности, симфони ческой связанности. От такого философско-художественного замысла требуется, с одной стороны, верность и точность саморефлексии в характеристике религиозного опыта, при выявлении "мифа", а с другой — нахождение соответственной формы, достаточно гибкой и емкой для его раскрытия. Но и при наличии этих условий остаются нелегко уловимы внутренние ритмы мысли, ее мелодический рисунок и контрапункт, характер отдельных частей композиции: философское искусство принадлежит к числу наименее доступных. Это приходится сказать даже о Пла­тоне, явившем недосягаемые образцы философской поэзии в своих диалогах, где не столько доказуется истина, сколько показуется ее рождение. Конечно, такое искусство не есть лишь неотъемлемая принадлежность одной философской музы Платона, оно вообще связано с определенным стилем философствования. Такого стиля инстинктивно и сознательно ищет и русская религиозная философия, и для нее это искание диктуется не притязательностью, но внутреннею необходимостью, своего рода музыкальным императивом.

В связи с общим замыслом чисто исследовательская часть в изложении сведена к минимуму: автор сознательно отказывается от стремления к исчерпывающей полноте библиографического и ученого аппарата. Внимание читателя привлекается лишь к таким страницам истории мысли, которые имеют прямое значение для более отчетливого выявления собственных идей автора (хотя, конечно, при этом и прилагается забота, чтобы при эпизодическом изложении не было существенных пробелов). В интересах четкости и стройности изложения в книге введено два шрифта, причем историко-литературные экскурсы и сопоставления напечатаны более мелко и могут быть даже опускаемы при чтении без разрыва целостной ткани мысли.

Книга эта писалась медленно и с большими перерывами (в течение 1911—1916 годов), а заканчивалась она уже под громы мировой войны. Для гуманистического мировоззрения, победно утвердившегося в "новое время", война эта поистине явилась духовной катастрофой, неожиданной и опустошительной. Она разбила обветшавшие скрижали и опрокинула общечтимые идолы. Напротив, в религиозном мироощущении катастрофа эта внутренне предугадывалась, как надвигающаяся вместе с созреванием исторической жатвы. Во всяком случае, последние события нас не заставили ни в чем существенном пересмотреть или изменить основные линии мировоззрения, верований, устремлений, отразившихся в этой книге, они даже придали им еще большую определенность и трагический пафос. Грандиозность происходящего не вмешается в непосредственное сознание участников, а катастрофическому чувству жизни упрямо (и по-своему даже правомерно) противится обыденное, "дневное" сознание с его привязанностью к "месту"[6]. Лишь насколько нам удается в религиозном созерцании подняться выше своей эмпирической ограниченности и слабости, мы ощущаем наступление великих канунов, приближение исторических свершений. "Когда ветви смоковницы становятся мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето" (Мф. 24:32). Историческое время оплотнилось, и темп событий становится все стремительнее. Не по внешним знамениям, но по звездам, восходящим на небе духовном, внутренним зрением нужно ориентироваться в этой сгущающейся тьме, прорезаемой зловещими молниями. И если может показаться иным, что неуместно во время всеобщего землетрясения такими "отвлсченностями", то нам, наоборот, представляется обострение предельных вопросов религиозного сознания как бы духовной мобилизацией для войны в высшей, духовной области, где подготовляются, а в значительной мере и предрешаются внешние события. В частности, давно уже назревало и то столкновение германства с православно-русским миром, которое внешне проявилось ныне, не теперь только началась война духовная. С германского запада к нам давно тянет суховей, принося иссушающий песок, затягивая пепельной пеленою русскую душу, повреждая ее нормальный рост. Эта тяга, став ощутительной с тех пор, как Петр прорубил свое окно в Германию[7], к началу этого века сделалась угрожающей. И, конечно, существеннее было здесь не внешнее "засилие" Германии, но духовное ее влияние, для которого определяющим стало своеобразное преломление христианства через призму германского духа. Это — арианское монофизитство[8], все утончающееся и принимающее разные формы: "имманентизма"[9] и "монизма" — от протестантства до социалистического человекобожия[10]. И для сознательного противления нужно прежде всего познать и понять угрожающую стихию, столь многоликую и творчески могучую. Лютер, Бауэр, А. Ричль, Гарнак, Эккегарт, Я. Беме, Р. Штейнер; Кант с эпигонами[11], Фихте, Гегель, Гартман; Геккель, Фейербах, К. Маркс, Чемберлен - все эти столь далеко расходящиеся между собою струи германства в "имманентизме", однако, имеют общую религиозную основу. Столь слабо ощущается в нем расстояние между Творцом и творением, что он роковым образом приближается к миро- и человекобожию разных оттенков и проявлений. Но все это в то же время есть не что иное, как многоликое хлыстовство[12] западного типа, религиозно-соотносительное, а до известной степени и эквивалентное в тоносе[13] своем нашему русскому хлыстовству. Последнее же представляет собой всегда подстерегающий соблазн православия и в этом смысле как бы нормальный от него уклон в сторону мистического человекобожия, "христовства", т. е. тоже монофизитства. Если западное, германское хлыстовство зарождается и культивируется в дневном сознании и потому вообще страждет интеллектуализмом, то русское хлыстовство гнездится в ночном подсознании, его стихия враждебна рассудочности, — чужда интеллектуализма: в нем открывается глубина хаоса, первобездна, издревле ведомая Востоку. И таинственно перекликаются столь несходные и, однако, религиозно созвучные голоса: тезис и антитезис хлыстовства.

Хлыстовство соблазняется божественностью мира и человека: антропология подменяется антрополатрией[14], молитва — радением или медитацией, око веры — интеллектом, таинство — экстазом, религия мистикой. И однако здесь есть диалектически оправданная ступень религиозного самознания, хотя задерживаться и утверждаться только на ней — значит впадать в религиозную реакцию, в которой сгущаются мистические сумерки. В них же подготовляется и назревает предельное явление хлыста-человекобога, имеющего вступить в открытое соперничество с Бого-человеком: уже слышится понемногу эта "музыка будущего"[15]. Но тем с большей решительностью притязаниям "гнозиса"[16], нисколько он хочет заместить собой триединство веры, надежды и любви, должно противопоставляться смирение верующей любви, которая одна "никогда не престанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится" (1 Кор. 13:8).

И однако пантеистическая правда "имманентизма" не должна быть просто отринута. Православие не в том, чтобы отрицать мир в его подлинности, но в том, чтобы делать центром человечности обращенное к Богу, молитвенно пламенеющее сердце, а не автономное мышление и не самоутверждающуюся волю: вне этого центра и мир перестает быть космосом, творением и откровением Божиим, но становится орудием для искусителя, обольщающим кумиром. Мироотрицание, с которым связано нечувствие истории, к сожалению, вообще легко вкрадывается в православное сознание, образуя в нем тоже свой уклон к монофизитству ("трансцендентизму"[17]) или приближая его к дуализму манихейства (богумильство[18]). Именно наличностью такого уклона диалектически и оправдывается его антитезис — "имманентизм". Соединить же правду того и другого, Найти не "синтез", но жизненное единство, в живом опыте познать Бога в мире, а мир в Боге — это предельная задача религиозного сознания, поставленная его историей. Но ранее нового откровения рождается взыскующий его новый человек, его творчество есть воля к этому откровению. Не должны быть закрываемы пути этого творчества, и, однако, должно быть аскетически блюдомо послушание веры, святоотеческое православие. Возможно ли? не раскалывается ли этим наш дух? не обрекается ли на безысходную хилость, раздвоенность, гамлетизм? не есть ли это просто нерешительность, стояние на перепутье? У нас нет своего ответа на эти укоры, он и не может быть дан человеческими силами, но невозможное человеку возможно для Бога. Вера и надежда говорят нам о чуде, т. е. о новом откровении, о творческом акте Бога в человеке. И напряженные вперяем взоры в обставшую мглу. Все чернее ложатся тени, обуевая сирые, немощные души; глубже бороздят трещины иссыхающую землю; все явнее уходит Церковь с исторического горизонта в пески пустыни. Но тем исступленнее рвется из сердца стенающий вопль: ей, гряди! повели волнению, помоги утопающим! Не нам, не нам, но Имени Твоему дай славу! И ответно слышатся сердцу обеты неложные, и "восклоняются" главы склоненные. Пусть же и эти страницы, тусклая запись о великих предвестиях, подобно письму в засмоленной бутылке, брошены будут в свирепеющую пучину истории. Лично для автора эта книга представляет собой род духовной автобиографии или исповеди. Она является обобщающим постижением, как бы итогом всего мною пройденного, столь ломаного и сложного — слишком сложного! — духовного пути, я в ней благодарно его озираю. В жизни час вечереющий на небосклоне духовном тихо восходит "звезда светлая и утренняя", и дальний доносится благовест из храма Света Незаходимого. Но зноем палящим томит еще день, круто подъемлется в гору кремнистая стезя, трудный видится путь впереди...

В декабре 1916 года.
Москва

 


Комментарии В.В. Сапова


[1] Цитата из Посвящения к "Евгению Онегину" А. С. Пушкина.

[2] Стихотворение А. С. Хомякова «Вечерняя песня» (1853), по словам С. Н. Булгакова стало для всей его книги "своего рода музыкальным императивом . Стихотворение пронизано чувством просветленной скорби по умершей в начале 1852 г жене А. С. Хомякова и, может быть, поэтому оказалось особенно созвучным настроению Булгакова, пережившего в 1909 г. смерть сына. По этой причине здесь уместно привести стихотворение Хомякова полностью:

Солнце скрылось; дымятся долины;

Медленно сходят к ночлегу стада;

Чуть шевелятся лесные вершины,

Чуть шевелится вода.

 

Ветер приносит прохладу ночную;

Тихою славой горят небеса...

Братья, оставим работу дневную,

В песни сольем голоса...

 

Ночь на востоке с вечерней звездою;

Тихо сияет струей золотою

Западный край.

 

Господи, путь наш меж камней и терний,

Путь наш во мраке... Ты, свет невечерний,

Нас осияй!

 

В мгле полунощной, в полуденном зное,

В скорби и радости, в сладком покое,

В тяжкой борьбе —

Всюду сияние солнца святого,

Божия мудрость и слава и слово,

(Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. М., 1969. С. 132)


"Не правда ли, что эти стихи поют? — писал Хомяков в нисьме к П. М. и П. А. Бестужевым. — Я ими очень доволен. Они не переложение церковной песни, но отчасти напоминают чувство, которое выражено в песне "Свете тихий". Впро­чем, они грустные и не так торжественны; но вечер и молитва, кажется, выражены" (там же, с. 568).

[3] Ср. с высказыванием Т. Моммзена, которое любил повторять В. И. Иванов: " Мировые события, идя на землю, бросают вперед свои тени" (Иванов В. Собр. соч. Брюссель, 1971. Т. 1. С. 84).

[4] Ср. с мыслью В. И. Иванова, которую он впервые высказал 10 февраля 1911 г. на торжественном заседании московского Религиозно-философского общества, посвященном памяти В. С. Соловьева (статья "Религиозное дело Владимира Соловьева"): "Труднейшее постижение для русской интеллигенции (и в этом, по-видимому, может, трагическая вина ее так называемой "оторванности" от народной души) — есть ясное уразумение идеи Церкви" (Иванов В. Собр. соч. Брюссель, 1979. Т. 3. С. 298).

[5] "Сизигия" в переводе с древнегреч. буквально означает "соединение", "со­пряжение".

[6] "Любовь к месту" (amor loci) как синоним мещанства С. Н. Булгаков подробно анализирует и критикует в брошюре "Война и русское самосознание" (М., 1915).

[7] Замечание С. Н. Булгакова о том, что "Петр прорубил свое окно в Герма­нию", а не в Европу, является не случайной оговоркой. Незадолго до смерти зимой 1941/42 г. в статье "Расизм и христианство" он писал: "Есть особая предустановленность во взаимоотношении Германии и России, род эроса, поработительного со стороны германской и пассивно-притягательного с русской..." (Подробнее см.: Булгаков С. Н. «Христианство и еврейский вопрос». Paris, 1991.C. 110-112)

[8] Арианство — ересь, возникшая в IV в, н. э.; основатель ереси Арий, александрийский протопресвитер, учил, что Иисус Христос является творением Бога, но не Богом.

Монофизитство — христианское религиозно-философское учение, отрицающее возможность смешения в Иисусе Христе двух природ: божественной и человеческой. Согласно этому учению, Иисус Христос был не богочеловеком, а Богом. Говоря об "арианском монофизитстве", С. Н. Булгаков употребляет последний термин в его этимологическом, а не историческом значении.

[9] Под "имманентизмом" С. Н. Булгаков подразумевает здесь не только так называемую имманентную школу (В. Шуппе, Р. Шуберт-Зольдерн, М. Кауфман и др.), но и неокантианство; сторонники "имманентизма" в духе учения И. Канта считали, что предметный мир не объективно дан, а конструируется сознанием (т. е. "имманентен", внутренне присущ сознанию), отрицая вместе с тем существование "вещи в себе".

[10] Критике "социалистического человекобожия" посвящен ряд статей С. Н. Булгакова в книге "Два града" (в 2 т. М., 1911): "Религия человекобожия у Л. Фейербаха", "К. Маркс как религиозный тип" (т. 1); "Героизм и подвижничество" (т. 2).

[11] Под "эпигонами Канта" С. Н. Булгаков имеет в виду неокантианцев. Неокантианство как направление в немецкой идеологической философии сформирова­лось в конце XIX в. после выхода в свет книги О. Либмана "Кант и эпигоны" (1865). Наибольшую известность получили в дальнейшем Баденская (В. Вин-дельбанд, Г. Риккерт, Э. Ласк и др.) и Марбургская (Г. Коген, П. Наторп, Э. Кассирер и др.) школы неокантианства. В России идеи неокантианства активно пропагандировала и развивала группа философов, издателей журнала "Логос" (Б. В. Яковенко, Ф. А. Степун, С. И. Гессен и др.).

[12] Хлыстовство — религиозное мистическое сектантство, возникшее в России в конце XVII — начале XVIII в. Хлысты (искаж. "христы") считают возмож­ным прямое общение со Св. Духом и воплощение Духа в наиболее праведных людей, которые таким образом становятся "христами". Собрания хлыстов имеют форму радений т. е. молений, сопровождающихся коллективными плясками, доводящими до иступления и "пророчеств". До революции 1917 г. хлыстовство существовало в 30 губерниях России. О хлыстовстве в понимании Булгакова см. в его статьях: «Человечность против человекобожия» // Русская мысль. 1916. № 5/6. С. 24—25; «На пиру богов» // В сборнике «Из глубины». М., 1991. С 307; «Агония» // Булгаков С. Н. Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 306—309.

[13] Тонос — букв.: напряжение, в переносном смысле "сила"; понятие стоической философии, означающее напряжение, интенсивность космического духа (пневмы).

[14] Т. е. обожествление человека (от греч. antropos — человек и latreia — почита­ние, служение).

[15] Название статьи Р. Вагнера (1860) (см.: Вагнер Р. Избранные работы. М., 1978. С. 494—539).

[16] Гнозис — в пер. с греч. означает "знание", "познание", здесь: вообще наука.

[17] Термин "трансцендентизм" С. Н. Булгаков образует от термина "трансцен­дентный" и употребляет не в строго философском значении. У Канта понятие "трансцендентного" (выходящего за пределы возможного опыта) противопо­ложно понятию "имманентного" (целиком находящегося в пределах опыта) (см.: Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1963. Т. 3. С. 338). Кроме того, понятие "трансцендентное" соотносится у Канта с понятием "трансцендентальное"; к последнему он относит все формальные предпосылки познания (априорные формы чувственности: пространство и время; категории рассудка: субстанция, причинность и т. д.), хотя сам Кант иногда допускал смешение понятий "трансцендентное" и "трансцендентальное". Об употреблении этих терминов С. Н. Булгаковым см. наст. изд. С. 24 (прим.).

[18] Богумильство — болгарско-византийская ересь, возникшая в X в. и в дальнейшем под разными названиями (манихеи, павликиане, катары, альбигойцы, стригольники), получившая значительное распространение в Европе. Богумилы отрицают христианский догмат троичности Бога, допускают дуализм добра и зла, материи и духа, презирают телесную природу человека, требуют строгого соблюдения безбрачия.