«Лурд» | Библиотека и фонотека Воздушного Замка – читать или скачать

Роза Мира и новое религиозное сознание

Поиск по всем сайтам портала

Библиотека и фонотека

Воздушного Замка

«Лурд»


Обсудить с автором в интерактивном разделе «Киноклуб»
Рубрика Романа Перельштейна в Сборной Замка

 

Роман Перельштейн
Видимый и невидимый мир в киноискусстве
Часть III. На перекрёстке видимого и невидимого

«Лурд»

Французский город Лурд один из самых популярных в Европе центров паломничества. В его окрестностях четырнадцатилетней Бернадетте Субиру явилась Дева Мария. Католическая церковь не сразу поверила набожной Бернадетте. Девушку освидетельствовали медики и признали вполне вменяемой. Характер Бернадетты сочли уравновешенным, что также немаловажно. После чего видению мистически одаренного ребенка придали статус непреложного факта. Это случилось в 1858 г., а в 1933-м Бернадетта была канонизирована. Так незримая реальность символически прорвалась в мир видимый в одной из пиренейских пещер, и проводником незримого стало глубокое сердце. Там, где современники Бернадетты видели только камни, она увидела Дух. И камни словно бы ожили, хотя и не для всех.

Фильм «Лурд» (2009) Джессики Хауснер об отношении людей к чуду как к «божественному фокусу», нарушающему законы природы. Подлинная вера, как известно, не нуждается в чудесах, а вера, понятая ложно, становится целиком зависима от них. Как говорил Александр Шмеман, в Евангелии постоянно звучит призыв поверить без всяких «доказательств», полюбить Христа бескорыстно. И выразил это Шмеман в формуле «не вера от чуда, а чудо от веры»[151].

Страдающая рассеянным склерозом молодая женщина Кристина парализована, и спасти ее может только вера. Не потому ли Кристина и совершает паломничество в Лурд в надежде, что Мадонна поможет ей. Однако, исповедуясь отцу Ниглу, молодая женщина дает понять, что она не готова к внутреннему преображению и не очень-то понимает, что это такое. «Меня часто охватывает гнев. Почему я заболела, а не кто-то другой? Почему я? Иногда я завидую людям, которые могут ходить и делать все нормально, не думая об этом. Есть люди, которым хуже, чем мне, но они не вызывают у меня никакой жалости. Мне хочется быть здоровой и вести нормальную жизнь». Выслушав Кристину, отец Нигл молится о том, чтобы Господь излечил ее душу, и «если на то будет воля Твоя, то и ее тело».

Во время трапезы Кристина рассказывает монахине-волонтерке Сесиль (Э. Лёвенсон) о своем удивительном сне, в котором ей явилась Дева Мария и как будто бы обнадежила ее. Но опытная Сесиль осаживает страдающую рассеянным склерозом паломницу: «Я знаю, это непросто, но мы должны принимать нашу судьбу со смирением. Мы молимся за исцеление нашей души, а не тела. И испытываемые вами страдания могут иметь глубокий смысл».

Французская актриса Сильви Тестю удивительно тонко и точно передала умение Кристины держаться на людях, быть приветливой и даже милой, при внутренней опустошенности и надломленности. Однако есть что-то удивительно детское и беззащитное в ее улыбке, в ее птичьем взгляде, в беспричинно благодарном выражении лица. Хотя благодарить ей, конечно, есть за что.

Приставленная к Кристине молодая волонтерка по имени Мария кормит ее с ложечки, монахиня Сесиль помогает парализованной раздеться и перебраться из инвалидной коляски в удобную постель. Перед сном Сесиль и Мария молятся у ее кровати. На Кристину обратил внимание сопровождающий паломников красавец Куно (Б. Тодескини): гвардеец Мальтийского ордена счел своим долго пожать ее обездвиженную руку. Правда, безобидный знак внимания не ускользнул от Марии. Она позволяет себе приревновать гвардейца к своей парализованной подопечной.

Героиня Сильви Тестю превращается чуть ли не в яблоко раздора. Оспаривает право опекать Кристину паломница с перекошенным инсультом лицом миссис Хартл (Ж. Барбье). Пожилая женщина не раз уводит инвалидную коляску из-под носа флиртующей с гвардейцами Марии. Миссис Хартл – соседка Кристины по номеру в отеле с впечатляющим названием «Мадонна Плаза». Она первая и становится свидетелем чудесного исцеления Кристины – парализованная женщина вдруг поднимается с кровати и идет в ванную причесываться.

Чудо, произошедшее на глазах у многочисленных паломников и их помощников, решительно всех застает врасплох. Кажется, что искренне обрадоваться за Кристину не способен никто. Возникает некий заговор, вдохновительницей которого становится паломница миссис Спор (Х. Баратта). Во время горной прогулки она вызывает отца Нигла на откровенный разговор: «Мы все задаем себе этот вопрос. Почему именно она исцелилась?». Священник дает ожидаемый ответ, а потому, видимо, и неспособный вернуть душевный покой миссис Спор. «Бог свободен. Его воля часто остается тайной для людей, ищущих всегда объяснений. Почему исцелилась она, а не кто-то другой? Таков закон жизни. Один умеет играть на пианино, другой нет. У одного есть дар к языкам, у другого нет. Один богат, другой нет». Не менее, чем миссис Спор, смущен и отец Нигл, он только не подает вида. Начинает-то отец за здравие, а кончает за упокой: от высшей свободы, которой обладает Бог и которой Он одарил человека, отец Нигл переходит к биологической и социальной предопределенности – природная одаренность, общественное положение человека, в связи с которыми речь о свободе теряет всякий смысл.

Чудесное исцеление, вместо того чтобы стать свидетельством милости Божьей, возбуждает зависть и подрывает веру. Оно дает пищу для сомнений в справедливости незримого мира, который, возможно, и равнодушен к человеческой участи, ведь Небо явно выбрало не самую достойную.

Отца Нигла искушают не только паломники. Пожилой гвардеец с усиками, шутник и провокатор, задает священнику неудобные вопросы, но Нигл легко отражает дежурные выпады резонера. «Отец мой, я хочу кое-что спросить у вас. Бог добр или Он всемогущ? Если бы Он был всемогущ и добр, Он бы смог всех вылечить, не так ли?» «Он это делает, – отвечает Нигл. – Но для некоторых это более незаметно. Внутри. Понимаете? Например, человек в отчаянии и вдруг благодаря Божьей благодати находит смысл жизни. Это тоже чудо». Гвардеец быстро соглашается, ему не хочется потерять приятного собеседника.

Там же, в холле «Мадонны Плазы», происходит куда как более важный разговор. В нем принимает участие Кристина, отец Нигл и провокатор-гвардеец. Кристина рассказывает о своем чудесном исцелении: «Вообще-то это случилось постепенно. Сначала после омовения я что-то почувствовала в руках, потом в гроте – я смогла поднять руку и дотронуться до камней, хотя раньше я и пальцем не могла пошевелить». «После омовения? Очень интересно, – оживляется священник. – Продолжайте». «А ночью я услышала что-то вроде голоса, который сказал мне встать. Я встала и пошла в туалет, как будто всегда это делала. Словно я вдруг вспомнила, что надо делать. Вроде как ищешь очки, а они у тебя на носу». «Но в душе вы чувствуете нечто вроде озарения?» – вступает в разговор скептик-гвардеец. «Не совсем, – признается Кристина. – Вы думаете, это имеет значение?» «Это зависит…» – подбирает слова отец Нигл. «От чего?» – с нетерпением перебивает Кристина. «Скажем, это зависит от того, как вы восприняли это исцеление. Можно задавать себе вопрос – увеличит ли это исцеление вашу веру до такой степени, что ваше поведение станет примером для всех христиан». В этот момент Кристина ловит на себе ненавидящий взгляд женщины, которая привезла в Лурд тяжелобольную дочь, и все иллюзии рассеиваются.

Где же те христиане, для которых она должна стать примером? Скорее уж, ее окружают цивилизованные язычники, да и сама Кристина не готова открыть Богу свое сердце, в котором не столько совершился переворот, сколько завелся целый рой естественных желаний. Потребность наверстать упущенное задвинула, быть может, в самый дальний угол когда-то важные для нее вопросы веры. После подобного люди часто посвящают свою жизнь служению Богу, ведь именно от Него они и ждали, и получили помощь, а Кристина, излечившись или почти излечившись, теряет всякий интерес к незримому миру. Ею заинтересовался красавец Куно, которому так к лицу форма гвардейца. Из парализованной дурнушки Кристина превратилась в привлекательную молодую женщину. Она – местная сенсация. О том, что она единственная и неповторимая, знала только сама Кристина, и знала, и сомневалась, а теперь об этом знают все, и уже никто не сомневается. «Вы какая-то особенная. Вот так встать и пойти. Как вы это сделали? – спрашивает Куно, когда им удается уединиться. – Мне бы так хотелось… Я боюсь обидеть вас». Отлично поняв намерение гвардейца, Кристина робко и неумело целует его. Может быть, в этот момент она думает о том, как пронести зародившееся чувство через всю жизнь, а может быть, она открывает для себя маленькие, всем доступные радости жизни и не способна ни о чем думать.

За Кристиной поспешает ее добровольная сиделка миссис Хартл, которая лишилась предмета заботы и чувствует себя обманутой. Возможно, она стала свидетелем поцелуя, которым Кристина награждает гвардейца. Есть косвенные признаки, указывающие на то, что мы видим поцелуй ее глазами. Словом, миссис Хартл пребывает в крайнем замешательстве. «Ей тоже придется с этим смириться», – говорит о ней миссис Спор.

Есть и те, кто не спешит признать чудо даже на уровне природного явления. Выказывает скепсис молодой бородатый доктор, который после осмотра пациентки заключает, что подобные случаи хотя и редки, но не новы. Прогноз его ужасен. За временным улучшением, скорее всего, последует регрессия. Кабинет врача Кристина покидает с палочкой в руке. И если молодой доктор заставляет ее страдать, то пожилой ободряет: ему хочется верить в лучшее.

Через силу улыбающаяся и вьющаяся вокруг Кристины миссис Спор никак не может смириться со свершившимся фактом. «Ну как, вы все еще хорошо себя чувствуете?» – спрашивает она с подчеркнутой вежливостью. «Да, все хорошо», – простодушно отвечает Кристина. «Тем лучше», – двусмысленно реагирует миссис Спор. Именно ей и принадлежит фраза: «Наша чудом исцелившаяся не кажется особенно верующей». Не каждый решится произнести такое вслух, но почти все обитатели «Мадонны Плазы» думают именно так. И постепенно встает вопрос, едва ли не основополагающий для тех, кто воспринимает чудо как «объективную самоочевидность», – чьих рук это дело? Бог явил Себя или дьявол?

У режиссера фильма Джессики Хауснер достает такта не формулировать вопрос именно так, не ставить его с такой прямотой и резкостью.

Открывая прощальный вечер, отец Нигл выходит на сцену и берет слово. «Случилось нечто чудесное. Бог послал нам сильный знак, – говорит он. – Знак своей благодати и любви. Мы видим это своими глазами. Небо склонилось к Земле». Все взоры обращаются к Кристине. Опираясь на палочку, она поднимается. «И что это означает для нас? – продолжает Нигл. – Что Бог не покинул нас. Что Он постоянно заботится о нас и что Он любит нас. Этим своим знаком Он проявляет Свое присутствие. Он говорит нам: “Ты не одинок”». Священник приглашает Кристину пройти на сцену. В зале раздаются аплодисменты, сначала редкие и как будто бы вынужденные, но затем овация нарастает.

Кристина неуверенно подходит к микрофону. Она робеет. Часть публики видит в ней самозванку. «Большое спасибо, – обращается к собравшимся Кристина. – Я очень признательна, и это честь для меня. Я также благодарна за эту благодать, что это я выздоровела. Это заставляет меня задуматься, почему я, а не… – она осекается. – Но я думаю, что это имеет какой-то смысл. В общем, в любом случае для меня, что я заслужила этот выбор».

Не этих слов ждут от нее, как и не этих чудес ждали верующие от Бога. Миссис Спор обескуражена. Вместо того чтобы аплодировать Кристине вместе со всеми, она складывает руки на груди. Впрочем, не желая выделяться, присоединяется к овации. На сцену выходит пожилая волонтерка и вручает виновнице торжества приз – статуэтку Девы Марии, объявив Кристину лучшей паломницей года. Сцена эта снята через сидящих за столами паломников и их помощников. Кристина еще на сцене со своим «призом», а до нее уже никому нет дела. Последние хлопки, раздающиеся в зале, сопоставимы с захлопнувшейся перед ее носом дверью. Ответное слово Кристины лишний раз убедило всех, что было бы правильней свершившееся чудо записать в разряд недоразумений.

Вечер продолжается. Официальная часть сменяется застольем и танцами. Скоро закончится организованная для людей с ограниченными физическими возможностями культурная программа, и они разъедутся по домам. Лучшая паломница года подходит к мальтийскому гвардейцу Куно. Он поднимается из-за стола и без видимой охоты приглашает ее на танец. Палочка отставлена. Куно ведет Кристину в медленном танце. И снова взоры всех прикованы к ней. Правда, вскоре она теряется среди других танцующих пар.

«Я так счастлива!» – признается Кристина своему кавалеру, но после очередного поворота под рукой, она как подкошенная падает на пол. Это не остается незамеченным. Словно магнит, она снова притягивает к себе взгляды всех. Растерянный Куно склоняется над Кристиной. Он помогает ей подняться и провожает до стула, на который она опирается. Оба испытывают неловкость, и оба безуспешно пытаются скрыть это.

Миссис Хартл, для которой забота о своей соседке по номеру составила смысл жизни, не может упустить выдавшейся возможности: она спешит к Кристине, толкая перед собою инвалидное кресло. Кристина деликатно отказывается от вежливого приглашения сесть. Не выдержав нелепости своего положения, гвардеец Куно под благовидным предлогом ретируется. И вдруг вокруг Кристины образуется пустота. Стоящая рядом невозмутимая миссис Хартл олицетворяет все прошлое и будущее одиночество главной героини.

Публика, напоминающая хор античной трагедии, начинает подавать голоса. «Жаль. А я уже почти поверил», – искренне досадует гвардеец-провокатор. «А в чем дело? – парирует пожилая волонтерка. – Она просто споткнулась, вот и все». Такова «вера от чуда». Компрометируется чудо, теряет всякий смысл и вера. Не состоялось чудо успеха, значит – Бог не всемогущ.

За соседним столиком обмениваются репликами еще более странные прокуроры и адвокаты Бога. «Но, допустим, это долго не продлится. Это очень жестоко, – выносит вердикт миссис Спор. – Как Бог может такое делать?» Ее подруга миссис Хубер приводит свой довод: «Если это не продлится, значит, это не было настоящим чудом. А в этом случае Бог ни при чем». Выдержав паузу, миссис Спор торжественно вопрошает: «Тогда кто?». Этот вопрос ставит миссис Хубер в тупик. «Как вы думаете, нам приготовили какой-нибудь десерт?» – переводит она разговор на тему ей более понятную.

Штатный певец вместе с волонтеркой Марией исполняют итальянский хит 80-х «Феличита». О Кристине тут же забывают. Публика, покоренная сочетанием здоровья и молодости привлекательной волонтерки, пускается в пляс. Среди танцующей, энергично жестикулирующей толпы мы увидим и монахинь, и отца Нигла. Он мог бы подойти к Кристине и ободрить ее, или постоять рядом с нею и помолчать, явив чудо сострадания, но этого не происходит. Она для него ломоть отрезанный. Ведь она не укладывается в схему его представлений о внутреннем росте верующего и плодах духовных усилий. Тут-то и открывается весьма неприглядная правда.

Сколько бы сознательно жертвующий своим душевным благополучием человек, да еще облеченный в сан, ни уговаривал себя, никогда чужая боль не станет его собственной. Всегда он будет радоваться своему тайному превосходству над ближним. А с таким энтузиазмом воспеваемое им страдание весьма и весьма тяготит его. Более того, страдание заразительно, и человек желает избежать его любой ценой. И он готов идти куда угодно за призраком счастья.

В песне, которая льется со сцены, говорится о счастье. Счастье – это любить и быть любимым, счастье – петь дуэтом. Наконец, счастье – это простые мелочи жизни, которых даже здоровый человек, не умеющий оценить их, может быть лишен, не говоря уже о тяжелобольном.

Кристина, которая только что была королевой бала, оказывается чужой на празднике жизни. Но его огни, краски, звуки продолжает манить ее, вселять надежду. Возможно, она высматривает Куно, но об этом мы можем только догадываться. Вот она делает шаг навстречу празднику, самой жизни, но, то ли передумав, то ли нам это только показалось, что она сделала шаг навстречу жизни, опускается в инвалидное кресло. За ним неприступной скалой возвышается миссис Хартл. Уж у нее-то нет никаких иллюзий относительно Кристины, да и самой себя.

Склонившись над Кристиной, ощущая свою полною власть над нею, миссис Хартл что-то говорит ей, но молодая женщина, слабо улыбаясь и не реагируя на благоразумные доводы сиделки, продолжает бороться с судьбой. Медленно коляска с Кристиной выплывает из кадра, а на черном фоне продолжает звучать песня о счастье.

Однако заканчивается фильм наложением на титры знаменитой хоральной прелюдии Иоганна Себастьяна Баха «Я взываю к Тебе, Господи Иисусе Христе», той музыкой, которая сострадает человеку, которая никогда его не предаст. Именно это произведение Баха прозвучит в финале «Соляриса» А. Тарковского. Оно будет зарифмовано Тарковским с кинематографической аллюзией на картину Рембрандта «Возвращение блудного сына».

В чрезвычайно важном музыкальном комментарии обнаруживается авторская позиция, которую Джессика Хауснер словно бы скрывала на протяжении всего фильма. Хауснер не мешала зрителю самому сделать выводы и решить в положительную или в отрицательную сторону вопрос о возможности чуда, о его связи с верой. Если бы картина закончилась зажигательным хитом «Феличита», то режиссерскую работу Хауснер можно было бы записать в разряд провокации, эскападой в адрес религии. Судьба Кристины превратилась бы в разменную монету, в инструмент антицерковной полемики.

Трансцендентальное кино никогда не стремится к подобному. Избегает оно и открытой декларативности, создающей «иллюзии священного», что позволило Полу Шредеру закрепить за этой тенденцией определение «религиозный» фильм.

Евангельское чудесное исцеление тяжелобольного – это и метафора духовного преображения, и те изменения физического состояния, которые происходят в результате кропотливого собирания личности в единое неиссякаемое целое. Героиня фильма вроде бы не из тех, чья вера горами двигает, однако ни окружающим, ни нам, ни ей самой неведомо, что происходит в душе, чутко прислушавшейся к тайне жизни, к каким изменениям она готова. Если допустить, что Кристину ставит на ноги внимание, проявленное к ней гвардейцем Куно, и ее любовь к нему, то его же малодушие и выбивает почву из-под ног молодой женщины.

«Лурд» не «религиозный» фильм и не антиклерикальный. В нем, как в любом подлинном произведении искусства, присутствует та недосказанность и невыразимость, с которыми связано представление о жизни как тайне. Такова апофатическая интуиция искусства. Причем тайна эта никогда не будет раскрыта. Но подобное отрицание не есть отрицание головное. По выражению С. Булгакова, «дню рассудочного отрицания» в апофатическом богословии предшествует «ночь, полная голосов и переживаний иного мира»[152]. В этой символической ночи к «нет» присоединяется «сверх» как новое качество отрицания, являющееся одновременно и утверждением. Другими словами, тайна жизни не может быть раскрыта и может, когда человеку удается погасить в себе все себялюбиво мелкое, когда удается однажды или раз и навсегда пробить свое «я» и встретиться с самим собой на глубине глубин. Не в этом ли и состоит подлинное чудо?